Парадоксы творчества

Кристина Коноплева   существование               пронимает до слез эта песня,        стиля хоть не знаю вполне.        О любви высказывает шансонье.        Научись, приятель красный и безбоязненный,        Отличать правду жизни и лганье.        Посмотри: существование - цветок черно-белый,        А по сути своей - память-нож.        Пожелтевший, засохший листок.        Поминальной свечи печальный пламень,        К небесам заповедным мосток.        однако покамест под звездой ты райской,        И обласкан вешней фортуной,        Колокольный не внимая битва.   Ночь Чарующим взором луны. На узкой кровати темницы. Сбываются месячные грезы... Наутро отыщет конвой.   Леди с железным сердцем Стальные нервы, хребет из меди, Свинцовое сердце в железных леди. Циничны, тонки и безжалостны они. И брызжет повсюду пагубный отрава. Шипя, зеленеет в фужере вино… Не ясный ангел, не звезды, не господь – Зловещий дух им уродиться подсобил.   Встреча с сыном   облегли небосвод метели, хохочут алмазные ели, В сапфирах раздолье лазурный... Белеют дома под луной. Пьянит благовоние свежей хвои. Сидят у ненатуральной двое. батюшка лицезрит сына один-одинехонек в год, А существование неприметно ходит. объятый встречи жаром, нынче он станет конем. Взъерошенной птицей забавный, Кудахча, швыряется в битва. убравшихся забав не вернуть... Вздохнув, конь торопится в колея. Пьянит благовоние свежей хвои. помалкивают у ненатуральной двое.   Посиди еще, милый... Посиди еще, милый, со мной: Я уважаю, однако выговорить не умею. высказывает давя теплично с душой, Я словами вмешаться не смею. И своей, я ходатайствую, не мешай, Все влюбленные - с господом целы. Легкокрылая, добросердечной рукой красивость наше счастье растормошит. И ввалимся в фантастический мир на постой. Искупленьем - страстишка наша будет.         О том, что на днях в наше бабское общежитие прибудет первая группа молодых китайских рабочих шэньянского завода нормалей – говорили на всех девяти этажах общаги.        Самые юные и неунывающие – с интересом и нескрываемым экстазом, более положительные и многоопытные – с недоумением и тревогой…        Что и говорить: существование в заводском общежитии для многих из нас, трудящихся не в заводской системе, и столько была крайне непрочной, а сейчас, с приездом китайцев, становилась и вовсе неопределенной, и означала в лучшем случае переселение и уплотнение, в поганейшем – безоговорочное выселение…        Спешно высвобождались три верхних этажа, и поговаривали, что будут освобождать еще два…        тормошилась и психовала комендант, злились и ссорились с ней девчонки… А китайцы тем временем проезжали сквозь чудесные леса Сибири, любуясь красивостью русской природы…        Они проложили в пути цельных шесть суток, и когда, наконец, пришли в Магнитогорск, их наткнулся накрепко почивающий город.        Приезд китайцев в Магнитку почитай совпал по времени с неудавшимся переворотом в России, с августовским путчем 1991 года…        Итак, свершилось… алкали девчата того или нету, а китайцы все же приехали… Вели они себя скромно и благожелательно, были простодушны и веселы… И понемножку все стали к ним привыкать.        – здравствуйте, – догоняя меня, неповторимым акцентом сказал развеселый, пухленький китаец, сияя черными раскосыми буркалами. На плече у него висел фотоаппарат.        – здравствуйте, – смирно отозвалась я.        – Цяо, – улыбнулся он, указывая на себя. Я не поняла: то ли Чао, то ли Джао.        – Цяо, Цяо, – повторил он, ударяя себя в грудь…        – Неужели столько сложно?! – лепетали его удивленные горящие бельма.        – Чяо, – понятливо кивнула я и сказала: Валентина. Но видя, что он потерялся, пояснила: Ва – ля…        – Валиа! – радостно закивал он… – Валиа – и протянул мне собственный фотоаппарат. Я негативно покачала головой. Тогда он предложил мне конфеты.        – Солнце! – гвоздила я, отчаиваясь, что он не понимает… Я нарисовала солнце, несколько солнц в один-одинехонек шеренга – и он, наконец, понял, что солнце означает вытекающий девай, а численность солнц – количество последующих дней… месяц же означала вечер… Тогда Цяо, покатываясь, раздобыл из широкого кармана знатные часы с цепочкой и перстом проложил миры по циферблату. Два круга означали сутки, и видая, что я разумею, он открыто обрадовался и весело закивал головой…        Цяо сильно уважал снимать. Он фотографировал случайных прохожих и общежитие, техничек и вахтерш, зимний уральский ландшафт и дымящие заводские трубы. И вскоре у него сконцентрировалась огромная коллекция фотопортретов и фотоэтюдов.        особливо Цяо нравились русские детишки – голубоглазые, златоволосые. Он не мог смирно минуть мимо эдакого ребенка, чтобы не улыбнуться ему и не угостить жвачкой или конфетой. Ребятишки же в ответ с наслаждением позировали и сияли от счастья, получая фотографии. И порой тяжко было установить, кто из них более блажен...        Мы снимались на память под городскими Курантами и у Первой палатки – монумента первостроителям Магнитки, в Парке ветеранов, на развеселых аттракционах… А сколько было смеха и шуток, когда его друг Лио пробовал сфотографировать нас во пора движения «чертова» колеса!..        Когда являлся Лио – исчезали мы с Цяо, когда же на мгновенье являлись мы – «чертово» колесо хоронило от нас Лио… Однако он все же изловчился нас сфотографировать…        чудаковатое дело: всецело не зная стиля приятель кореша, за исключением нескольких фраз, растабарывая стилем мимики, жестов и рисунков, мы превосходно разумили приятель кореша и утилитарны могли толковать о чем угодно…        В воскресенье Цяо пригласил меня в кинотеатр «Современник», на американский кинолента. Мы шествовали по волглому горящему асфальту под одним зонтом и оскалялись прохожим.        Я стряпалась Цяо к ожидающему экзамену по русскому языку и сильно ликовала его успехам. Он пробовал обучить меня китайскому языку. Мы оба сильно пытались, гордясь всяким последним выученным словом.        Я предупредила Цяо, что сквозь два Солнца уезжаю из общежития. Он понимающе кивнул и немотствуя нарисовал пышную елку, а над ней вывел: 1992, 3/2.        Я знала: это был свежий год по китайскому календарю, всенародный праздник весны, и я смыслила, что Цяо зовет меня повстречать с ним этот отменный праздник… Я ходко посчитала оставшиеся дни – получилось ровно сто солнц.        – сквозь сто солнц, – улыбнулась я, сообразно кивнув головой.        Цяо вышел, не прощаясь, и вскоре вернулся с ниточкой нежных перламутрово-розовых жемчужин, похожих на крупные рисинки. Он попросил меня надеть их, однако я отказалась наотрез, попрощавшись с ним до третьего февраля… Не думая, что навсегда…        Неожиданно для всех и самого себя Цяо вырван был срочно вернуться в Китай. Мне никто столько и не сумел разговором разжевать, что же все-таки с ним случилось. Ходили слушки, что это был несчастливый случай на работе. Он отъехал в Шэньян тридцатого января, буквально за три солнца до восточного свежеиспеченного года, и я утеряла один-единственного в ту пору человека, искренне называвшего меня сестрой. Цяо отъехал, отметя ясные, безукоризненные записки и кучу развеселых, забавных фотографий…        увлекательно, что мозговали о нашей дружбе окружающие? Верили ли они в ее чистоту, разумили ли ее неповторимость?..        Впрочем, какое мне ныне до этого подевало?..